что стирка капоров стоит очень дорого, она всегда ходила с непокрытой головой. В ее лице присутствовали яркие оттенки, которые обычно сопутствуют волосам, бывшим когда-то рыжими, и единственный ущерб, нанесенный ее коже прошедшими годами, заключался в том, что оттенки ее из тонких превратились в яркие и меньше изменялись под влиянием мимолетных чувств. Она больше уже не способна была краснеть так, как в восемнадцать лет, когда она гордилась тем, как вспыхивало румянцем ее лицо. Ее мягкие, большие, голубые глаза были не особенно выразительны и глубоки — быть может, из-за соломенного цвета ресниц. Фигура ее стала немного полнее, чем прежде, но движения оставались мягкими и гибкими. В целом она выглядела много моложе своего возраста, который приближался к сорока. У нее был чрезвычайно приятный голос, и она читала вслух хорошо и отчетливо, что очень нравилось леди Камнор. Вообще следует сказать, что по каким-то необъяснимым причинам леди Камнор была привязана к ней несравненно более, чем кто-либо иной из членов семьи, хотя все они до известной степени питали к ней расположение и находили приятным и полезным иметь в доме человека так хорошо знакомого со всеми их обычаями и привычками, всегда готового поговорить, когда требуется легкая, непритязательная беседа, всегда готового слушать, притом слушать с достаточным пониманием, если только предметом разговора не оказывается серьезная литература, наука, политика или экономика. О романах и стихах, путешествиях и слухах, сплетнях и подробностях частной жизни она могла делать именно такие замечания, каких ожидают от приятного собеседника. И у нее всегда хватало ума, чтобы, когда разговор заходил о незнакомых и малопонятных предметах, ограничиваться краткими выражениями удивления, восхищения или изумления, которые могут означать все, что угодно.
Это была очень приятная перемена для бедной и неудачливой школьной директрисы — оставить свой дом, заставленный ветхой, ободранной мебелью (доставшейся ей за сходную цену вместе с добрыми пожеланиями от ее предшественницы два-три года тому назад), где вид из окон мрачен, а все окружение убого, как часто бывает в закоулках провинциального городишки, и с ветерком прокатиться через Камнор-парк в роскошной карете, посланной встретить ее, и высадиться из кареты с твердой уверенностью, что вышколенные слуги позаботятся о ее чемоданах, о зонте от дождя, и зонтике от солнца, и плаще и что ей не надо нагружать себя всеми этими предметами, как пришлось нынешним утром, следуя за тачкой с багажом по пути к каретной конторе в Эшкомбе. Приятно было, миновав устланные толстыми коврами широкие и низкие ступени, войти в комнату миледи, прохладную и восхитительно свежую даже в этот знойный день, благоухающую благодаря огромным букетам свежих роз всех цветов и оттенков. На столе лежали два или три новых, неразрезанных романа, ежедневные газеты, журналы. Вместо стульев были кресла разнообразной формы, все обитые французским ситцем, на котором в точности изображались цветы из сада под окном. Ей была хорошо знакома спальня, называвшаяся ее спальней, куда ее вскоре препроводила горничная леди Камнор. Эта комната, по ее мнению, гораздо более походила на родной дом, чем то убогое место, что она покинула утром: для нее было естественно любить элегантные занавеси, гармоничные цвета, тонкое постельное белье, мягкие одеяния. Она опустилась в кресло у кровати и стала размышлять о своей судьбе примерно так:
«Казалось бы, какое простое дело — вот так украсить зеркало муслином и розовыми лентами; и как, однако, трудно сохранить все это в таком виде! Люди не знают, как это трудно, пока сами не попытаются, как попыталась я. Я вот так же убрала свое зеркало, когда только что приехала в Эшкомб, но муслин запачкался, розовые ленты выцвели, а заработать деньги на новые так трудно, а когда заработаешь, то не решаешься потратить их сразу. Все думаешь и думаешь, как бы ими лучше всего распорядиться; и вот — новое платье, или развлечение, или оранжерейный фрукт, или какая-нибудь элегантная вещица, которую сразу видят и замечают в гостиной, перевешивают, и… прощай, красиво убранное зеркало. А здесь деньги — как воздух, которым они дышат. Никто даже не спрашивает и не знает, сколько стоит стирка или почем ярд розовой ленты. Ах, все было бы совсем по-другому, если бы им приходилось, как мне, самим зарабатывать каждое пенни! Им бы тогда тоже пришлось подсчитывать, каким образом получить за грош наибольшее удовольствие. Неужели мне так всю жизнь и мучить себя работой ради денег? Это неестественно. Замужество — естественно, и тогда муж выполняет всю эту тяжелую работу, а жена сидит в своей гостиной как леди. Я так и делала, когда бедный Киркпатрик был жив. Увы! Грустное это дело — быть вдовой».
И как велик был контраст между обедами, которые она разделяла со своими ученицами в Эшкомбе — ломоть говядины, баранья нога, огромное блюдо картофеля, большой сдобный пудинг, — и элегантными трапезами с изящно приготовленными деликатесами, подаваемыми на старинном фарфоре Челси, которые сервировали на старинном фарфоре Челси для графа, графини и для нее в Камнор-Тауэрс! Конец этих каникул страшил ее так же, как какую-нибудь из ее учениц, сильнее прочих привязанную к родному дому. Но на этот раз до конца оставались еще недели, и Клэр, закрывая глаза на будущее, старалась сполна насладиться настоящим. Приятное, ровное течение летних дней было нарушено нездоровьем леди Камнор. Муж ее вернулся в Лондон, и они вдвоем с миссис Киркпатрик остались вести очень размеренный образ жизни, который в настоящее время отвечал желанию миледи. Несмотря на слабость и усталость, она приняла у себя в Тауэрс школьных опекунш достойно и умело, отдавая ясные распоряжения о том, что следует сделать, какими путями провести гостей, какие оранжереи посетить и когда гости должны вернуться к угощению. Сама она оставалась в комнатах в обществе нескольких дам, решивших, что жара слишком их утомит, и потому отклонивших предложение присоединиться к гостьям, оставленным на попечение миссис Киркпатрик, или к тем немногим избранным, которым лорд Камнор демонстрировал новые постройки на хозяйственном дворе.
Леди Камнор «с чрезвычайной снисходительностью», как выразились потом слушательницы, рассказывала им о домашнем устройстве своих замужних дочерей, планах относительно образования их детей и об их времяпрепровождении. Но усилие утомило ее, и, когда все посетительницы уехали, она, скорее всего, пошла бы прилечь и отдохнуть, если бы не сделанное мужем, по доброте душевной, неудачное замечание. Подойдя к ней и положив руку ей на плечо, он сказал:
— Боюсь, что вы очень устали, миледи.
Она мгновенно подобралась, выпрямилась и холодно ответила: — Когда я устану, лорд Камнор, я скажу вам
